Неточные совпадения
На террасе говорили о славянофилах и Данилевском, о Герцене и Лаврове. Клим Самгин знал этих писателей, их
идеи были в одинаковой степени чужды ему. Он находил, что, в сущности, все они рассматривают личность только как материал
истории, для всех человек является Исааком, обреченным на заклание.
— «Скучную
историю» Чехова — читали? Забавно, а? Профессор всю жизнь чему-то учил, а под конец — догадался: «Нет общей
идеи». На какой же цепи он сидел всю-то жизнь? Чему же — без общей
идеи — людей учил?
— Но, по вере вашей, Кутузов, вы не можете претендовать на роль вождя. Маркс не разрешает это, вождей — нет,
историю делают массы. Лев Толстой развил эту ошибочную
идею понятнее и проще Маркса, прочитайте-ка «Войну и мир».
— Лозунг командующих классов — назад, ко всяческим примитивам в литературе, в искусстве, всюду. Помните приглашение «назад к Фихте»? Но — это вопль испуганного схоласта, механически воспринимающего всякие
идеи и страхи, а конечно, позовут и дальше — к церкви, к чудесам, к черту, все равно — куда, только бы дальше от разума
истории, потому что он становится все более враждебен людям, эксплуатирующим чужой труд.
— Сам народ никогда не делает революции, его толкают вожди. На время подчиняясь им, он вскоре начинает сопротивляться
идеям, навязанным ему извне. Народ знает и чувствует, что единственным законом для него является эволюция. Вожди всячески пытаются нарушить этот закон. Вот чему учит
история…
«Я слишком увлекся наблюдением и ослабил свою волю к действию. К чему, в общем и глубоком смысле, можно свести основное действие человека, творца
истории? К самоутверждению, к обороне против созданных им
идей, к свободе толкования смысла “фактов”».
И сколько же было
идей на земле, в
истории человеческой, которые даже за десять лет немыслимы были и которые вдруг появлялись, когда приходил для них таинственный срок их, и проносились по всей земле?
Идея всемирной империи проходит через всю
историю и доходит до XX века, когда она теряет свой священный характер (Священная Римская империя) и приобретает основу в значительной степени торгово-промышленную.
Наша национальная мысль должна творчески работать под новой славянской
идеей, ибо пробил тот час всемирной
истории, когда славянская раса должна выступить со своим словом на арену всемирной
истории.
В
истории христианства было страшное злоупотребление
идеей первородного греха, из которого делали рабьи выводы.
Ныне мы вступаем в новый период русской и всемирной
истории, и старые, традиционные
идеи не годны уже для новых мировых задач, которые ставит перед нами жизнь.
Империалистическая воля пролила много крови в человеческой
истории, но за ней скрыта была
идея мирового единства человечества, преодолевающего всякую национальную обособленность, всякий провинциализм.
В самый трудный и ответственный час нашей
истории мы находимся в состоянии идейной анархии и распутицы, в нашем духе совершается гнилостный процесс, связанный с омертвением мысли консервативной и революционной,
идей правых и левых.
Он открыто заявлял, что, веря в прогресс, даже досадуя на его «черепаший» шаг, сам он не спешил укладывать себя всего в какое-нибудь, едва обозначившееся десятилетие, дешево отрекаясь и от завещанных
историею, добытых наукой и еще более от выработанных собственной жизнию убеждений, наблюдений и опытов, в виду едва занявшейся зари quasi-новых [мнимоновых (лат.).]
идей, более или менее блестящих или остроумных гипотез, на которые бросается жадная юность.
Практическое устремление религии Abgeschiedenheit есть буддийская нирвана, не только акосмизм, но и антикосмизм: вырваться из мира, который возникает чрез раздвоение твари и Бога, в изначальное божественное ничто. Очевидно, это воззрение не дает места
идее истории, мирового процесса, мирового свершения: идеал восстановления первоначального состояния, апокатастасйс, есть здесь голое отрицание мира.
Внимание читателя привлекается лишь к таким страницам
истории мысли, которые имеют прямое значение для более отчетливого выявления собственных
идей автора (хотя, конечно, при этом и прилагается забота, чтобы при эпизодическом изложении не было существенных пробелов).
Огарев еще прежде меня окунулся в мистические волны. В 1833 он начинал писать текст для Гебелевой [Г е б е л ь — известный композитор того времени. (Прим. А. И. Герцена.)] оратории «Потерянный рай». «В
идее потерянного рая, — писал мне Огарев, — заключается вся
история человечества!» Стало быть, в то время и он отыскиваемый рай идеала принимал за утраченный.
Из книг другого типа: «Судьба человека в современном мире», которая гораздо лучше формулирует мою философию
истории современности, чем «Новое средневековье», и «Источники и смысл русского коммунизма», для которой должен был много перечитать по русской
истории XIX века, и «Русская
идея».
Там я прочел несколько лекций на тему «Мессианская
идея и проблема
истории».
Личность должна смириться перед истиной, перед действительностью, перед универсальной
идеей, действующей в мировой
истории.
Но роль Вл. Соловьева в
истории русских социальных
идей и течений остается второстепенной.
Меня сейчас интересует не
история России XIX в., а
история русской мысли XIX в., в которой отразилась русская
идея.
Высокая оценка Толстого в
истории русской
идеи совсем не означает принятия его религиозной философии, которую я считаю слабой и неприемлемой с точки зрения христианского сознания.
После народа еврейского, русскому народу наиболее свойственна мессианская
идея, она проходит через всю русскую
историю вплоть до коммунизма.
Для
истории русского мессианского сознания очень большое значение имеет историософическая
идея инока Филофея о Москве, как Третьем Риме.
Политически журнал был левого, радикального направления, но он впервые в
истории русских журналов соединял такого рода социально-политические
идеи с религиозными исканиями, метафизическим миросозерцанием и новыми течениями в литературе.
Герцен высказывает
идеи по философии
истории, которые очень не походят на обычные оптимистические
идеи прогрессивного левого лагеря.
Идея, высказанная уже Чаадаевым, что русский народ, более свободный от тяжести всемирной
истории, может создать новый мир в будущем, развивается Герценом и народническим социализмом.
По своим исканиям правды, смысла жизни, исканиям Царства Божьего, своим покаяниям, своему религиозно-анархическому бунту против неправды
истории и цивилизации он принадлежит русской
идее.
И о его
идеях и методах по
истории пластики и художественной литературы я еще тогда, живя в Париже, написал этюд (он напечатан был во"Всемирном труде") под заглавием:"Анализ и систематика Тэна".
Как он переделывал пьесы, которые ему приносили начинающие или малоизвестные авторы, он рассказывал в печати. Из-за такого сотрудничества у него вышла
история с Эмилем Жирарденом — из-за пьесы"Мученье женщины". Жирарден уличил его в слишком широком присвоении себе его добра. Он не пренебрегал — как и его соперник Сарду — ничьим чужим добром, когда видел, что из
идеи или сильных положений можно что-нибудь создать ценное. Но его театр все-таки состоял из вещей, им самим задуманных и написанных целиком.
Мировая социальная катастрофа, наступление социалистического рая — все это вывернутая наизнанку религиозная
идея конца
истории, начало уже сверхисторического.
Идея эта зарождалась в мессианистском сознании ветхозаветных пророков, в апокалиптических чаяниях религиозного завершения мировой
истории, религиозного исхода из мировой трагедии.
Высшая точка христианской
истории — аскетический подвиг святых Церкви Христовой, подвиг самоотречения и победы над природой, лишь на поверхности противоречит
идее истории, в подвиге этом — лишь кажущийся выход из процесса
истории.
Идея переселения души, отделения души от плоти этого мира и перехода из этого мира в совершенно иной, противоположна вере в воскресение плоти и космическое спасение человечества и мира путем Церкви и
истории.
Идея прогресса и есть
идея смысла
истории,
истории как пути к Богу, к благодатному концу, к Царству Божьему.
Процесс
истории не есть прогрессирующее возвращение человечества к Богу по прямой линии, которое должно закончиться совершенством этого мира: процесс
истории двойствен; он есть подготовление к концу, в котором должно быть восстановлено творение в своей
идее, в своем смысле, освобождено и очищено человечество и мир для последнего выбора между добром и злом.
Нельзя осмыслить мира и мировую
историю помимо
идеи Троичности Божества, необходимо поставить в центре мировой трагедии Логос.
Причудливая диалектика
истории передала
идею прогресса в руки нового человечества, настроенного гуманистически и рационалистически, отпавшего от христианской религии, принявшего веру атеистическую.
Только у пророков зарождалась
идея прогресса, только они чуяли религиозный смысл
истории, связывая этот смысл с мессианистскими чаяниями.
Индийская
идея метемпсихоза чужда и противна христианскому сознанию, так как противоречит религиозному смыслу земной
истории человечества, в которой совершается искупление и спасение мира, являлся Бог в конкретном образе человека, в которой Христос был единственной, неповторимой точкой сближения и соединения Бога и человечества.
Идея Единого Бога или Бога Отца сама по себе не делает понятным ни распад между творением и Творцом, ни возврат творения Творцу, не осмысливает мистическое начало мира и его
истории.
Рационалистическое сознание мешает им принять
идею конца
истории и мира, которая предполагается их неясными чувствами и предчувствиями; они защищают плохую бесконечность, торжествующую в жизни натурального рода.
Процесс
истории привел человечество XIX века к
идее прогресса, которая стала основной, вдохновляющей, стала как бы новой религией, новым богом.
— Женевские
идеи — это добродетель без Христа, мой друг, теперешние
идеи или, лучше сказать,
идея всей теперешней цивилизации. Одним словом, это — одна из тех длинных
историй, которые очень скучно начинать, и гораздо будет лучше, если мы с тобой поговорим о другом, а еще лучше, если помолчим о другом.
Из
истории с Риночкой выходило обратное, что никакая «
идея» не в силах увлечь (по крайней мере меня) до того, чтоб я не остановился вдруг перед каким-нибудь подавляющим фактом и не пожертвовал ему разом всем тем, что уже годами труда сделал для «
идеи».
В
истории с студентом выходило, что «
идея» может увлечь до неясности впечатлений и отвлечь от текущей действительности.
Можно даже установить следующий парадокс, играющий немалую роль в
истории религиозных
идей: свобода воли, вечно стоящая перед устрашающей необходимостью делать избрание навязанного ей со стороны и сверху, порабощала и угнетала человека; настоящее освобождение человека происходило от благодати, а не от свободы воли; человек свободен, когда ему не нужно выбирать.
Христианство поставило человека выше
идеи добра и этим совершило величайшую революцию в
истории человечества, которую христианское человечество не в силах было вполне принять.
Эти магические элементы власти остались в силе на протяжении всей
истории, и от них не свободен человек и доныне, несмотря на христианство, на
идею нравственной ответственности и пр.